Вот небольшой рассказ, для тех, кто захочет прочесть (о котором я писала в теме "Женская самоидентификация")

    РОЖДЕННАЯ В НОЧИ

     Перевод Н. Емельянниковой

     Вечер был жаркий, какие не часто выдаются даже  в  Сан-Франциско,  и  в
раскрытые окна старинного клуба Алта-Иньо  проникал  далекий  и  глухой  шум
улиц. Разговор зашел о законах против взяточничества, о том, что если его не
пресекут,  то,  по  всем  признакам,  город  будет  наводнен  преступниками.
Приводились всевозможные примеры человеческой низости,  злобы,  нравственной
испорченности. Под конец кто-то вспомнил о вчерашнем  происшествии,  и  было
произнесено имя О'Брайена, популярного молодого  боксера,  накануне  вечером
убитого на ринге. Это имя сразу  словно  внесло  свежую  струю  в  атмосферу
комнаты. О'Брайен был целомудренный юноша, идеалист. Он не пил, не курил, не
сквернословил и был прекрасен, как молодой бог. Он  даже  на  ринг  носил  с
собой молитвенник. Молитвенник этот нашли в его уборной, в кармане пальто...
после его смерти.
     Он был воплощением  юности,  чистой,  здоровой,  ничем  не  запятнанной
юности, к которой с восторгом взывают люди, когда они уже ее  утратили  и  к
ним подкрадывается старость. И в этот вечер мы так усиленно взывали  к  ней,
что пришла Мечта и на время увлекла нас в мир  романтики,  далеко  от  этого
города, сердито шумевшего за окном. Такое настроение  отчасти  было  навеяно
отрывками из Торо, которые вздумал прочесть нам Бардуэл.  Однако  не  он,  а
лысый  и  обрюзгший  Трифден  предстал  перед  нами  в  этот  вечер  в  роли
романтического героя. Слушая его рассказ, мы сперва спрашивали себя, сколько
же стаканов виски он поглотил после обеда, но скоро забыли и думать об этом.
     - Случилось это в тысяча восемьсот девяносто  восьмом  году,  мне  было
тогда тридцать пять лет,  -  начал  Трифден.  -  Знаю,  вы  сейчас  мысленно
подсчитываете... Ну что ж, от правды не уйдешь - мне сорок семь,  а  на  вид
можно дать на десять лет больше, и доктора говорят... ну, да  к  черту  всех
докторов!
     Он поднял высокий бокал к губам и пил медленно, чтобы успокоиться.
     - Но я был молод... когда-то. Да, двенадцать лет назад на голове у меня
была не лысина,  а  густая  шевелюра,  я  был  крепкий  парень,  стройный  и
подтянутый, как спортсмен, и самый долгий день казался мне слишком коротким.
Ты же помнишь, Милнер, мы с тобой давно знакомы. Ну, скажи, разве я  не  был
молодцом хоть куда?
     Милнер кивнул головой. Он, как и Трифден, был горным инженером  и  тоже
сколотил себе состояние в Клондайке.
     - Ты прав, старик, -  сказал  Милнер.  -  Никогда  не  забуду,  как  ты
разделался с лесорубами в тот вечер, когда какой-то корреспондентишка затеял
скандал. В то время Слэвин был  в  отъезде,  -  пояснил  он  нам,  -  и  его
управляющий натравил своих людей на Трифдена.
     - А полюбуйтесь на меня сейчас, - с горечью сказал Трифден. -  Вот  что
сделала со мной золотая лихорадка. У меня Бог знает сколько миллионов,  а  в
душе - пустота и в жилах ни капли горячей  красной  крови.  Я  теперь  вроде
медузы - огромная студенистая масса протоплазмы... Брр!
     Голос его оборвался, и он для утешения снова отхлебнул из стакана.
     - В те дни женщины заглядывались на меня. На улице  они  оборачивались,
чтобы взглянуть еще раз. Странно, что я так и не женился...  Все  из-за  той
девушки... О ней-то я и хотел вам рассказать. Я встретил ее за тысячу миль -
а то и еще дальше  -  от  всех  мест,  где  живут  белые  люди.  И  это  она
процитировала мне те самые строки Торо, которые только что читал Бардуэл,  -
о богах, рожденных при свете дня, и богах, рожденных в ночи.
     Это было после того, как я обосновался на Голстеде, не подозревая даже,
каким золотым дном  окажется  этот  ручей.  Я  отправился  на  восток  через
Скалистые Горы к Большому Невольничьему озеру. На севере Скалистые  Горы  не
просто горный кряж: это рубеж, стена, за которую  не  проникнешь.  В  старые
времена бродячие охотники изредка переходили эти горы, но большинство  таких
смельчаков погибало в пути. Именно потому, что это считалось трудным  делом,
я и взялся за него. Таким переходом мог гордиться любой. Я и сейчас  горжусь
им больше, чем всем, сделанным мною в жизни.
     Я очутился в неведомой стране. Ее огромные пространства  еще  никем  не
были исследованы. Здесь никогда не ступала нога белого человека, а индейские
племена пребывали почти в таком же первобытном состоянии, как  десять  тысяч
лет назад... Я говорю - почти, так как они уже и тогда  изредка  вступали  в
торговые сношения  с  белыми.  Времяот  времени  отдельные  группы  индейцев
переходили горы с этой целью. Но даже Компании Гудзонова залива  не  удалось
добраться до их стоянок и прибрать их к рукам.
     Теперь о девушке. Я поднимался вверх по  ручью,  который  в  Калифорнии
считался бы рекой, ручью безыменному и не  нанесенному  ни  на  одну  карту.
Вокруг  расстилалась  прекрасная  долина,  то  замкнутая  высокими   стенами
каньонов, то открытая. Трава на пастбищах была почти  в  человеческий  рост,
луга пестрели цветами, там и сям высились кроны  великолепных  старых  елей.
Мои собаки, тащившие весь груз на своих  спинах,  окончательно  выбились  из
сил, и лапы у них были стерты до  крови.  Я  стал  разыскивать  какую-нибудь
стоянку индейцев, у которых надеялся  достать  нарты  и  нанять  погонщиков,
чтобы с первым снегом продолжать путь.
     Стояла поздняя осень, и меня поражала стойкость здешних цветов. По всей
видимости, я находился где-то в субарктической Америке, высоко  в  Скалистых
Горах,  а  между  тем  вся  земля  была  покрыта  сплошным  ковром   цветов.
Когда-нибудь туда придут белые и засеют эти просторы пшеницей.
     Наконец я заметил дымок, услышал лай собак - индейских собак - и  дошел
до становища. Там было, вероятно, человек пятьсот индейцев, а по  количеству
навесов для вяления мяса я понял, что осенняя охота была удачной. И здесь-то
я встретил ее, Люси. Так ее звали. С  индейцами  я  мог  объясняться  только
жестами, пока они не привели меня к большому  вигваму  -  это  что-то  вроде
шатра, открытого с той  стороны,  где  горит  костер.  Вигвам  был  весь  из
золотисто-коричневых лосиных шкур. Внутри царили чистота и порядок, каких  я
не встречал ни в одном жилище индейцев.  Постель  была  постлана  на  свежих
еловых ветках: на них лежала груда мехов, а сверху  -  одеяло  из  лебяжьего
пуха, белого лебяжьего пуха. Мне не доводилось видеть ничего подобного этому
одеялу! И на нем, скрестив ноги, сидела  Люси.  Кожа  у  нее  была  смуглая,
орехового цвета. Я назвал  ее  девушкой.  Нет,  это  была  женщина,  смуглая
амазонка, царственная в своей пышной зрелости. А глаза у нее  были  голубые.
Да, вот что тогда меня потрясло: ее глаза, темно-голубые - в них  как  будто
смешались синева моря с небесной лазурью  -  и  умные.  Более  того,  в  них
искрился  смех,  жаркий,  напоенный  солнцем,  в  них  было  что-то  глубоко
человеческое  и  вместе  с  тем...  как  бы  это   объяснить...   бесконечно
женственное. Что вам еще сказать? В этих голубых глазах я прочел и страстное
томление, и печаль, и безмятежность, полную безмятежность, подобную  мудрому
спокойствию философа.
     Неожиданно Трифден прервал свой рассказ.
     - Вы, друзья, наверно, думаете, что я хлебнул лишнего. Нет. Это  только
пятый стакан после обеда. Я совершенно трезв и настроен  торжественно.  Ведь
сейчас со мной говорит моя былая  благословенная  молодость.  И  не  "старый
Трифден", как называют меня теперь, а моя молодость утверждает, что это были
самые удивительные глаза, какие я когда-либо видел: такие спокойные и  в  то
же время тоскующие, мудрые и пытливые, старые и молодые,  удовлетворенные  и
ищущие. Нет, друзья, у меня не хватает слов описать их. Когда я расскажу вам
о ней, вы все сами поймете...
     Не поднимаясь с места, она протянула мне руку. "Незнакомец,  -  сказала
она, - я очень рада вам".
     Знаете вы резкий северо-западный  говор?  Вообразите  мои  ощущения.  Я
встретил женщину, белую женщину, но этот говор! Чудесно было здесь, на  краю
света, встретить белую женщину, но ее  говор,  ей-богу,  причинял  боль!  Он
резал уши, как фальшивая нота. И все же  эта  женщина  обладала  поэтической
душой. Слушайте - и вы поймете это.
     Она  сделала  знак  -  и,  верите  ли,  индейцы   тотчас   вышли.   Они
беспрекословно повиновались ей, как вождю. Она велела мужчинам соорудить для
меня шатер и позаботиться о моих собаках. Индейцы выполнили  ее  приказания.
Они не позволили себе взять из моих вещей даже шнурка от мокасин. Они видели
в ней ту. Которой Следует Повиноваться. Скажу вам, меня пронизала дрожь  при
мысли, что здесь, за тысячу миль от ничьей земли, белая  женщина  повелевает
племенем дикарей.
     "Незнакомец, - сказала  она,  -  я  думаю,  вы  первый  белый  человек,
проникший в эту долину. Сядьте, поговорим, а потом и поедим. Куда вы держите
путь?"
     Меня снова покоробил ее выговор. Но вы пока забудьте о нем. Уверяю вас,
я  и  сам  забыл  о  нем,  сидя  там,  на  лебяжьем  одеяле,  и  слушая  эту
замечательную женщину, которая словно сошла  со  страниц  Торо  или  другого
поэта.
     Я прожил неделю в той долине. Она сама пригласила  меня.  Обещала  дать
мне собак, нарты и проводников, которые  укажут  мне  самую  удобную  дорогу
через перевал в пятистах милях от их становища. Ее шатер стоял в стороне  от
других, на высоком берегу реки, а несколько  девушек-индианок  стряпали  для
нее и прислуживали ей. Мы беседовали с ней, беседовали без  конца,  пока  не
пошел первый снег и не установился санный путь. И вот  что  Люси  рассказала
мне: она родилась на границе, в семье бедных переселенцев, знаете,  какая  у
них жизнь: работа, работа, которой не видно конца.
     "Я не замечала красоты мира, - рассказывала  она.  -  У  меня  не  было
времени. Я знала, что она рядом, повсюду вокруг нашей хижины, но нужно  было
печь хлеб, убирать, стирать и делать всякую другую работу. Порой  я  умирала
от желания вырваться на волю,  особенно  весной,  когда  пение  птиц  просто
сводило меня с ума. Мне хотелось бежать  далеко  в  высокой  траве  пастбищ,
чтобы  ноги  мокли  от  росы,  перелезть  через  изгородь  и  уйти  в   лес,
далеко-далеко, до  самого  перевала,  чтобы  оттуда  увидеть  все.  Хотелось
бродить по каньонам, у  озер,  дружить  с  выдрами  и  пятнистыми  форелями,
тихонько подкравшись, наблюдать за белками, кроликами, за всякими зверьками,
посмотреть, чем они заняты, выведать их тайны. Мне  казалось,  что,  будь  у
меня время, я бы все время лежала в траве среди цветов и могла бы  услышать,
о чем они шепчутся между собой, рассказывая друг другу  то,  чего  не  знаем
только мы, люди".
     Трифден подождал, пока наполнят его стакан.
     - А в другой раз она сказала:
     "Меня мучило желание бродить по ночам, как дикие звери, при свете луны,
под звездами, бежать обнаженной, чтобы  мое  белое  тело  ласкал  прохладный
бархат мрака, бежать не оглядываясь. Как-то  раз  вечером,  после  тяжелого,
очень жаркого дня - в этот день все не ладилось у меня, масло не  сбивалось,
- я была раздражена, измучена и сказала отцу, как мне хочется иногда бродить
ночью. Он испуганно и удивленно посмотрел на меня, дал две  пилюли  и  велел
лечь в постель и хорошенько выспаться, тогда я утром буду здорова и  весела.
С тех пор я больше никому не поверяла свои мечты".
     Хозяйство их пришло в полный упадок, семья голодала, и они  перебрались
в Сиэтл. Там Люси работала на фабрике,  где  рабочий  день  долог  и  работа
изнурительная, тяжелая. Спустя  год  она  поступила  официанткой  в  дешевый
ресторан, харчевню, как она называла его.
     "Я думаю, - сказала  мне  однажды  Люси,  -  что  у  меня  всегда  была
потребность в романтике. А какая же романтика в  сковородах  и  корытах,  на
фабриках и в дешевых ресторанах?"
     Когда ей исполнилось восемнадцать лет, она  вышла  замуж  за  человека,
который  собирался  открыть  ресторан  в  Джуно.  У  него   были   небольшие
сбережения, и ей он казался богачом. Люси не любила его -  в  разговорах  со
мной она всегда это подчеркивала, - но она очень устала, и ей надоело тянуть
лямку изо дня в день. К тому же Джуно находится на Аляске, и Люси захотелось
увидеть этот край чудес. Но мало ей довелось увидеть. Муж ее открыл  дешевый
ресторан, и очень скоро Люси узнала, для чего  он  женился  на  ней:  просто
чтобы иметь даровую служанку. Скоро ей всем пришлось заправлять и делать всю
работу, начиная от обслуживания посетителей и кончая  мытьем  посуды.  Кроме
того, она целый день стряпала. Так она прожила четыре года.
     Можете себе  представить  это  дикое  лесное  существо  с  первобытными
инстинктами, жаждущее свободы, заточенное в  грязный  кабак  и  принужденное
выполнять каторжную работу на протяжении четырех убийственных лет!
     "Все было так бессмысленно, - говорила она. - Кому это было нужно?  Для
чего я родилась? Неужели весь смысл существования  в  том,  чтобы  работать,
работать и всегда быть усталой? Ложиться спать усталой, вставать усталой;  и
каждый день как две капли воды похож на другой или еще тяжелее!"  От  разных
святош она слышала разговоры о бессмертии, но сомневалась в  том,  чтобы  ее
земная жизнь была залогом бессмертия.
     Мечты о другой жизни не переставали волновать ее,  хотя  они  приходили
все реже. Она прочла несколько книг - не знаю,  какие  именно,  -  вероятно,
романы из серии "Библиотека Приморья", но даже они давали пищу ее фантазии.
     "Иногда, - рассказывала она, - у меня так кружилась голова от  кухонной
жары и чада, что казалось: если я не глотну  свежего  воздуха,  то  упаду  в
оборок. Я высовывалась из окна, закрывала  глаза,  и  передо  мной  вставали
самые удивительные картины. Мне представлялось,  что  я  иду  по  дороге,  а
кругом - такая тишина, такая чистота: ни пыли, ни грязи.  В  душистых  лугах
журчат ручейки, играют ягнята, ветерок разносит запахи цветов, и все  залито
мягким солнечным светом. Коровы лениво бродят по колено в  воде,  и  девушки
купаются в ручье, такие беленькие, стройные. Мне казалось, будто я  нахожусь
в Аркадии. Я читала про эту страну в какой-то книге. А может быть, - мечтала
я, - из-за поворота дороги выедут вдруг верхом рыцари в сверкающих на солнце
доспехах или дама на белой, как снег, лошади. Где-то  вдали  мне  мерещились
башни замка. Или вдруг чудилось, что за следующим поворотом я  увижу  белый,
словно сотканный  из  воздуха,  сказочный  дворец  с  фонтанами,  цветами  и
павлинами на лужайке... А когда я открывала глаза, кухонный жар снова ударял
мне в лицо, и я слышала голос Джейка, моего  мужа:  "Почему  ты  не  подаешь
бобов? Думаешь, я буду ждать целый день?" Романтика! Пожалуй, я  была  ближе
всего к ней в тот день, когда пьяный повар-армянин поднял скандал и  пытался
перерезать мне горло кухонным ножом, а  я  уложила  его  на  месте  железной
ступкой, которой толкла картофель, но раньше обожгла  себе  руку  о  горячую
плиту.
     Я мечтала о беззаботной, радостной жизни, красивых вещах... однако  мне
часто приходило в голову, что счастье не суждено мне и  мой  удел  -  только
стряпня и мытье посуды. В то время в Джуно разгульное было житье. Я  видела,
как вели себя другие женщины, но их образ жизни не соблазнял меня. Я  хотела
быть чистой; не знаю, почему, но вот хотелось так. Не все ли равно - умереть
за мытьем посуды или так, как умирали эти женщины?"
     Трифден на мгновение умолк, словно желая собраться с мыслями.
     - Да, вот какую женщину я встретил там: она была вождем  племени  диких
индейцев  и  владела  территорией  в  несколько  тысяч  квадратных  миль.  И
случилось это довольно просто,  хотя,  казалось,  ей  суждено  было  жить  и
умереть среди горшков и сковородок. Мечта ее осуществилась.

     "Настал день моего пробуждения, - рассказывала она, - в этот  день  мне
случайно попал в руки клочок газеты со словами, которые я помню до сих пор".
И она процитировала мне строки из книги Торо "Вопль человека":
     "Молодые сосны вырастают в маисовом поле из года в год, и это для  меня
явление отрадное. Мы говорим, что надо  цивилизовать  индейцев,  но  это  не
сделает их лучше, Оставаясь  воинственным  и  независимым,  живя  уединенной
жизнью в лесу, индеец не утратил связи со своими богами, и время от  времени
ему выпадает счастье редкого и своеобразного общения с природой. Ему  близки
звезды и чужды наши кабаки. Неугасимый свет его души кажется тусклым, ибо он
далек  нам.  Он  подобен   бледному,   но   благодетельному   свету   звезд,
соперничающему с ослепительно ярким, но  вредным  и  недолговечным  пламенем
свечей.
     У жителей островов Товарищества были боги, рожденные при свете дня,  но
они считались менее древними, чем боги, рожденные в ночи..."
     Люси процитировала эти строки все от слова до слова, и они в  ее  устах
звучали торжественно, как догмат веры - правда, языческой,  но  вобравшей  в
себя всю живую силу ее мечты.
     "Вот и все: остальное было оторвано, - добавила Люси с глубокой печалью
в голосе. - Ведь это был  только  клочок  газеты.  Торо  -  мудрый  человек.
Хотелось бы побольше узнать о нем".
     Она помолчала, и, клянусь вам, ее  лицо  было  невыразимо  прекрасно  и
невинно, как лицо святой, когда она сказала через минуту:  "Я  была  бы  для
него подходящей женой".
     Затем она продолжала свой рассказ:
     "Как только я прочла эти  строки,  мне  сразу  стало  понятно  то,  что
творилось со мной. Видно, я рожденная в ночи.  Всю  жизнь  я  прожила  среди
рожденных днем, а сама была рожденной в ночи. Вот почему мне  не  мила  была
такая жизнь, эта стряпня и мытье посуды, вот почему мне так хотелось  бегать
обнаженной при лунном свете. Я поняла, что грязный кабак в  Джуно  не  место
для меня. И вот тогда-то я и сказала:  "Довольно".  Я  уложила  свою  жалкую
одежонку и вышла. Джейк пытался удержать меня.
     - Что это ты задумала? - спросил он.
     - Ухожу в лес, туда, где мне место.
     - Никуда ты не пойдешь, - говорит он и хватает меня за плечи. -  Это  у
тебя от жары в кухне разум помутился. Выслушай меня  прежде,  чем  натворишь
бед.
     Но я направила на него револьвер, маленький кольт-44, сказала: "Вот мой
ответ", - и ушла".
     Трифден осушил свой стакан и потребовал другой.
     - Знаете, что сделала эта девушка? Ей было тогда двадцать два года. Она
провела всю жизнь на кухне и знала о мире не больше, чем я о  четвертом  или
пятом измерении. Перед ней были открыты все пути,  однако  она  не  пошла  в
кабак.  Она  пошла  прямо  на  берег,  так  как   на   Аляске   предпочитают
путешествовать  водным  путем.  Как  раз  в  это  время   индейская   пирога
отправлялась в Дайю - вы знаете лодки этого  типа,  выдолбленные  из  ствола
дерева, узкие, глубокие, длиной футов в шестьдесят. Люси заплатила  индейцам
несколько долларов и села в лодку.
     "Романтика? - говорила она  мне.  -  Романтика  началась  с  первой  же
минуты.  В  лодке  было,  кроме  меня,  три  семьи,  так  что  нельзя   было
пошевелиться. Под ногами вертелись собаки и ребятишки,  и  веем  приходилось
грести, чтобы лодка двигалась. А вокруг высились величественные горы, и  над
ними облака то и дело скрывали солнце. А тишина какая! Дивная тишина! Иногда
где-то вдалеке, среди деревьев, мелькал дымок  на  охотничьей  стоянке.  Это
путешествие напоминало пикник, веселый пикник, и я уже верила, что мои мечты
сбудутся, и все время ожидала, что случится  что-то  необыкновенное.  И  оно
случилось.
     А первый привал на острове! А мальчики, бьющие рыбу острогой! А большой
олень, которого один из индейцев уложил на месте! Везде вокруг росли  цветы,
а подальше от  берега  трава  была  густая,  сочная,  в  человеческий  рост.
Несколько девушек вместе со мной  взбирались  на  холмы,  собирали  ягоды  и
коренья, кисловатые, но приятные на  вкус.  В  одном  месте  мы  набрели  на
большого медведя, который ужинал ягодами. Он зарычал и обратился в  бегство,
испуганный не меньше, чем мы. А жизнь в лагере, дым костра  и  запах  свежей
оленины! Это было восхитительно! Наконец-то я была с  рожденными  в  ночи  и
чувствовала, что мое место здесь, среди них! В эту  ночь,  ложась  спать,  я
подняла угол шатра и смотрела на звезды, сверкавшие за черными уступами гор,
слушала голоса ночи и впервые в жизни чувствовала себя счастливой, зная, что
так будет  и  завтра,  и  послезавтра,  всегда,  всегда,  ибо  я  решила  не
возвращаться;
     И я не вернулась.
     Романтика! Я узнала ее на следующий день. Нам  нужно  было  перебраться
через большой морской рукав шириной не  менее  чем  в  двенадцать-пятнадцать
миль. И вот, когда мы были на середине  его,  поднялась  буря.  Эту  ночь  я
коротала на берегу одна с огромным волкодавом,  так  как  больше  никого  не
осталось в живых".
     - Вообразите  себе,  -  сказал,  прерывая  рассказ,  Трифден,  -  лодка
перевернулась и затонула, а все люди погибли,  разбившись  о  скалы.  Только
Люси, ухватившись за хвост собаки, добралась  до  берега,  избежав  скал,  и
очутилась на крохотной отмели, единственной на протяжении многих миль.
     "К счастью, это был материк, - сказала она. -  Я  пошла  вглубь,  прямо
через леса и горы, куда  глаза  глядят.  Можно  было  подумать,  что  я  ищу
чего-то, - так спокойно я шла. Я ничего не боялась. Ведь я была рожденной  в
ночи, и огромный лес не мог погубить меня. А на второй день я нашла то,  что
мне было нужно. Я увидела полуразвалившуюся хижину на маленькой просеке. Она
пустовала, должно быть, уже много лет. Крыша провалилась. На  койках  лежали
истлевшие одеяла, а на очаге стояли горшки и  сковородки.  Но  не  это  было
самое интересное. Вы ни за что не угадаете, что я нашла  за  деревьями.  Там
оказались скелеты  восьми  лошадей,  когда-то  привязанных  к  дереву.  Они,
наверное, умерли с голоду, и от них остались только маленькие кучки  костей.
У каждой лошади на спине была поклажа, а теперь среди костей валялись  мешки
из крашеного холста, а в этих мешках находились другие, из лосиных шкур, а в
них, как вы думаете, что?"
     Люси нагнулась и из-под груды  еловых  веток,  служивших  ей  постелью,
вытащила кожаный мешок. Она развязала  его,  и  мне  в  руки  полился  поток
золота, какого я никогда не видел:  здесь  был  крупный  золотой  песок,  но
больше всего самородков, и по цвету видно было, что все это ни разу  еще  не
подвергалось промывке.
     "Ты говоришь, что ты горный инженер, -  обратилась  она  ко  мне,  -  и
знаешь эту страну. Можешь ты  назвать  ручей,  где  добывают  золото  такого
цвета?"
     Я не мог. Золото было почти чистым, без всякой  примеси  серебра,  и  я
сказал об этом Люси.
     "Верно, - подтвердила она, - я продаю его по девятнадцати  долларов  за
унцию. За золото из Эльдорадо больше семнадцати не дают, а  минукскому  цена
около восемнадцати. Я нашла  среди  костей  восемь  вьюков  золота,  по  сто
пятьдесят фунтов в каждом!
     - Четверть миллиона долларов! - воскликнул я.
     - Именно так выходит и по моему грубому подсчету, - сказала она. -  Вот
вам и романтика! Работала, как вол, все свои годы, а стоило мне вырваться на
волю - и за три дня столько приключений! Что же сталось  с  людьми,  которые
добыли все это золото?  Я  часто  думала  об  этом.  Оставив  нагруженных  и
привязанных лошадей, они бесследно исчезли с лица земли. Никто здесь  о  них
не слышал, никому не известна их участь. И я, рожденная в ночи, считаю  себя
по праву их наследницей".
     Трифден помолчал, закуривая сигару.
     - Знаете, что сделала эта женщина? Она спрятала все золото и,  захватив
с собой только тридцать фунтов,  отправилась  на  берег.  Здесь  она  подала
сигнал плывшей мимо лодке и в ней добралась до фактории Пэта  Хили  в  Дайе.
Закупив снаряжение, она перебралась через Чилкутский  перевал.  Это  было  в
тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, за восемь лет до открытия  золота
в Клондайке, когда берега Юкона еще представляли собой мертвую пустыню. Люси
боялась индейцев, но она взяла с собой двух молодых скво, перебралась  через
озера и спустилась вниз по реке к первым стоянкам на нижнем Юконе. Несколько
лет она блуждала здесь, а затем добралась до того места, где я встретил  ее.
Оно ей понравилось,  по  ее  словам,  оттого,  что  она  увидела  "огромного
самца-оленя, стоящего в глубине долины по колена в  пурпурных  ирисах".  Она
осталась жить с индейцами, лечила их,  завоевала  их  доверие  и  постепенно
стала править ими. С тех пор  она  только  раз  уходила  отсюда:  с  группой
молодых индейцев перешла Чилкут, вырыла из тайника спрятанное  ею  золото  и
перенесла его сюда.
     "И вот я живу здесь, незнакомец, - закончила Люси свой рассказ, - а вот
самое ценное из всего, чем я владею".
     Она вытащила мешочек из оленьей кожи,  который  висел  у  нее  на  шее,
словно медальон, и открыла его. Внутри лежал завернутый в промасленный  шелк
клочок газеты, пожелтевший от времени, истертый и замусоленный,  на  котором
был напечатан отрывок из Торо.
     - И вы счастливы? Довольны? -  спросил  я.  -  Имея  четверть  миллиона
долларов, вы могли бы жить не работая и в Штатах. Вам  здесь,  должно  быть,
очень многого не хватает.
     - Не так уж много, - ответила она. - Я не  поменялась  бы  ни  с  одной
женщиной в Штатах. Мое место здесь, среди таких людей, как я. Правда, бывают
минуты, - и в ее глазах я увидел голодную тоску, о которой уже говорил  вам,
- бывают минуты, когда мне страстно хочется, чтобы здесь очутился этот Торо.
     - Зачем? - спросил я.
     - Чтобы я могла выйти за него замуж. Временами я  чувствую  себя  очень
одинокой. Я ведь только женщина, самая обыкновенная женщина. Я  слышала  про
женщин другого сорта, которые, как  и  я,  сбегали  из  дому  и  проделывали
удивительные вещи, например, становились  солдатами  или  моряками.  Но  это
странные женщины. Они и с виду больше похожи на мужчин, чем  на  женщин,  не
знают потребностей, которые есть у настоящих женщин. Они не жаждут любви, не
жаждут иметь детей, держать их в объятиях и сажать к себе на колени. А я как
раз такая женщина. Судите сами, разве я похожа на мужчину?
     Нет, она ничуть не походила на  мужчину.  Она  была  красивая,  смуглая
женщина с здоровым, округлым телом и чудесными темно-голубыми глазами.
     - Разве я не женщина? - переспросила она. - Да, такая, как  большинство
других. И странно: оставаясь во всем рожденной в ночи, я перестаю  быть  ею,
когда дело касается любви. Я думаю, дело в том, что люди всегда  любят  себе
подобных. Так было и со мной - по крайней мере все эти годы.
     - Неужели же... - начал я.
     - Никогда, - прервала она, и по глазам я понял, что она говорит правду.
- У меня был только один муж, - я теперь мысленно называю его  "Быком".  Он,
наверно, и сейчас держит кабак в Джуно. Навестите его,  если  будете  в  тех
местах, и вы убедитесь, что он заслужил это прозвище.

     Я действительно разыскал этого человека два года  спустя.  Он  оказался
именно таким, каким описала его Люси. Флегматичный, толстый - настоящий бык.
Он  ходил,  волоча  ноги,  между  столиками  своей   харчевни,   прислуживая
посетителям.
     - Вам нужна бы жена в помощь, - сказал я ему.
     - У меня она была когда-то, - ответил он.
     - Овдовели?
     - Да, померла жена. Она всегда твердила, что  кухонный  чад  ее  с  ума
сведет.  Так  и  случилось.  В  один  прекрасный  день  она  пригрозила  мне
револьвером и удрала с сивашами в пироге. Их настигла буря, и все погибли.
     Трифден опять наполнил свой стакан и долго молчал.
     - Ну, что же женщина? - напомнил Милнер.  -  Ты  остановился  на  самом
интересном месте. Что дальше?
     - А дальше, - продолжал Трифден, - вот что:  судя  по  ее  словам,  она
оставалась дикаркой во всем, но мужем желала иметь человека  своей  расы.  И
она очень мило, напрямик объяснила мне, что хочет стать моей женой.
     - Незнакомец, - сказала она, - вы мне очень по сердцу. Если  вы  осенью
могли перейти Скалистые Горы и  прийти  сюда,  значит,  вам  нравится  такая
жизнь, какую мы ведем. Здесь красивые места, лучше не сыщешь. Почему бы  вам
не остаться здесь? Я буду хорошей женой.
     Она ждала ответа. Должен признаться, соблазн был  велик.  Я  уже  почти
влюбился в нее. Ведь вы знаете, я так и не женился. И теперь, оглядываясь на
прожитую жизнь, могу сказать, что Люси была единственной женщиной, к которой
меня влекло. Но вся эта история казалась мне слишком несуразной. И я солгал,
как джентльмен: сказал ей, что я уже женат.
     - А жена ждет тебя? - спросила она.
     - Да, - ответил я.
     - И она любит тебя?
     - Да.
     Тем  и  кончилось.  Люси  больше  никогда  не  возвращалась   к   этому
разговору... кроме одного раза, когда ее страсть прорвалась наружу.
     - Мне стоит лишь приказать, - сказала она, - и ты не  уйдешь  отсюда...
Да, стоит мне сказать слово - и ты останешься здесь. Но я не произнесу  его.
Я не хочу тебя, если ты не хочешь меня и тебе не нужна моя любовь.
     Она вышла и приказала, чтобы меня снарядили в дорогу.
     - Право, это очень печально, что ты уезжаешь, - сказала  она,  прощаясь
со мной. - Ты мне нравишься, я полюбила тебя. Если когда-нибудь передумаешь,
возвращайся сюда.
     А мне в ту минуту очень  хотелось  поцеловать  ее,  ведь  я  был  почти
влюблен, но я стеснялся. И к тому же не знал, как она отнесется к этому. Она
сама пришла ко мне на помощь.
     - Поцелуй меня, - сказала она, - поцелуй, чтобы было о чем вспомнить.
     И мы поцеловались там, в снежной долине у  Скалистых  Гор.  Я  оставил.
Люси на краю дороги и пошел вслед за своими собаками. Прошло полтора  месяца
прежде, чем  я,  одолев  перевал,  добрался  до  первого  поста  на  Большом
Невольничьем озере.

     Город гремел за  окнами,  как  отдаленный  прибой.  Бесшумно  двигаясь,
официант принес нам сифоны. В тишине голос Трифдена звучал, как погребальный
колокол:
     - Было бы лучше, если бы я остался там. Посмотрите на меня.
     И мы посмотрели на его седеющие усы,  на  плешивую  голову,  мешки  под
глазами, отвислые мешки, двойной подбородок, на всю эту  картину  разрушения
когда-то сильного и крепкого мужчины, который устал,  выдохся,  разжирел  от
слишком легкой и слишком сытой жизни.
     - Еще не поздно, старик, - едва слышно сказал Бардуэл.
     - Клянусь Богом, жаль, что я такой трус! - воскликнул Трифден. - Я  мог
бы вернуться к ней. Она и сейчас там. Я мог бы подтянуться и жить по-другому
еще много лет... с ней... там, в горах. Остаться здесь -  это  самоубийство!
Но взгляните на меня: я старик, а ведь мне всего сорок семь лет. Беда в том,
- он поднял свой стакан и посмотрел  на  него,  -  беда  в  том,  что  такое
самоубийство не требует мужества. Я избаловался. Мысль о долгом  путешествии
на собаках пугает меня; мне страшны  сильные  утренние  морозы,  обледенелые
нарты.
     Привычным движением он снова поднес к губам стакан.  Затем  внезапно  в
порыве гнева сделал движение, как бы желая швырнуть  его  на  пол.  Но  гнев
сменился нерешительностью, затем раздумьем. Стакан опять поднялся и замер  у
губ. Трифден хрипло и горько рассмеялся, но слова его звучали торжественно:
     -  Выпьем  за  Рожденную  в  Ночи!  Она  была  поистине  необыкновенной
женщиной!